Как работает йога. Исцеление и самоисцеление с помощью йога-сутры” – читать онлайн бесплатно, автор Майкл Роуч | Флибуста

Как работает йога. Исцеление и самоисцеление с помощью йога-сутры" - читать онлайн бесплатно, автор Майкл Роуч | Флибуста Позы

Вторая неделя апреля

Долгие странствия и сама Катрин научили меня обходиться без еды по несколько дней подряд и почти не обращать на это внимания, но я знала, что неделя голодовки оставит меня совсем без сил, и мне было боязно за Вечного. Но, похоже, у меня не было выбора, и я смирилась со своим осадным положением и старалась не замечать запахов от доставляемого Бузуку подноса.

На вторую ночь, в очень поздний час, что-то заставило меня внезапно проснуться: Вечный зарычал — впервые за все эти недели он вообще издал хоть какой-то звук. А потом я услышала, как что-то упало на землю, и звук маленьких, шустро убегающих ног. Несколькими минутами позже раздалось слабое шуршание рядом с нашей дырой в стене; я тихонько подобралась поближе.

Вечный проталкивал носом маленький сверток из зеленых листьев. В них был кусок рисового пирога с изюмом и орехами. Мы быстро проглотили подношение, и я вытолкнула листья в канаву под стеной. Так стало происходить каждую ночь, а днем я старалась валяться на полу без движения. Пристав выжидал и наблюдал.

Прошла неделя, и когда пристав снова отводил меня к коменданту, я попыталась идти, чуть покачиваясь.

— Как ваша спина? Получше? — спросила я.

— Гораздо лучше; похоже, я вернусь в прежнюю форму уже на следующей неделе.

Я зашла сзади и пощупала больное место. Все шло хорошо — мышцы намного более расслаблены — ветры вырывались на свободу и снова задвигались. Я сказала, что, судя по всему, он прав, и указала ему на середину комнаты.

— Давайте-ка теперь поглядим, как обстоят дела с ежедневной

практикой — покажите мне ваше терпение, — улыбнулась я.

Но его взгляд был прикован к моей ладони. Рубец выглядел довольно уродливо — мне не хватило воды, чтобы держать его в чистоте, как бы я ни пыталась прикрыть его подолом, мухи все равно добирались до него.

— Приставу пришлось… приструнить тебя за что-то?

— За попытку поесть, — улыбнулась я, но внутри была готова расплакаться, — Господин комендант, если есть хоть какая-то честная работа, которую я могла бы выполнять, за еду…

Он махнул рукой, обрывая меня:

— Поговори с приставом. Пристав ведает тюремными делами.

— Но… но ведь вы — комендант, и ведаете всеми делами.

— Правильно. Я — комендант, и ведаю всем участком. А он — пристав, и занимается тюрьмой. Поговори с приставом.

— Но тюрьма — это часть участка.

— Верно, — продолжил он в тоне формальной логики, — но эта та часть, которой заведует пристав, — он довольно странно глянул на меня, будто я проявляла какую-то особенную бестолковость и никак не могла усвоить то, что он говорил, — Поговори с приставом, — повторил он и приготовился выполнять свой традиционный набор поз.

Когда он закончил, я отменила несколько поз, в которых, по моим опасениям, он все еще мог переборщить, и в конце добавила кое-что, что помогло бы ему еще больше расслабить спину, прежде чем он принялся за ежедневную рутину. Затем я предложила ему встать прямо передо мной.

— Комендант, знаете ли вы кого-нибудь, кто пытался начать заниматься йогой?

Он бросил на меня странный взгляд, а потом отвернулся к окну.

— Знал, — ответил он, — иначе ты бы не оказалась здесь.

Я посмотрела на него вопросительно.

— Пристав отправил бы тебя в тюрьму в столице, — сказал он, — за кражу особо ценного имущества. Никто, кто никогда ничего не слышал о йоге, не поверил бы тебе — девчонке, и все прочее.

Я потупилась с горечью. Так оно и было, и я знала об этом еще с тех времен, когда начала изучать йогу у себя на родине.

Я собралась с духом и отставила очевидные вопросы. Где он узнал о йоге? И верил ли мне он сам? Все прояснится со временем.

— Тогда, вероятно, вы знаете, — сказала я, — что многие люди пробуют йогу. И для многих из них она работает преотлично: помогает восстановить силы, излечивает болячки вроде вашей, делает их стройнее, подтянутее и счастливее. Другие пробуют заниматься, и вроде для них тоже работает, быть может, не менее изумительно, чем для первых.

Комендант кивнул.

— Я видел все эти разновидности, — не похоже было, что он готов сказать больше, но мое любопытство было задето. Как много он знал с самого начала?

— А не приходилось ли вам задумываться, отчего для одних йога работает, а для других — нет?

Он пожал плечами, словно ему это не казалось таким уж важным.

— Ну не знаю, все же разные. Кто-то пробует и схватывает, а кто-то — нет.

— Все дело в том, что они пробуют. Они пробуют, потому что думают, что йога может помочь — чувствовать себя лучше, выглядеть лучше. Но в итоге йога работает для одних, а для других — нет. Неужели вы никогда не задумывались, почему?

Он снова пожал плечами, уже слегка заскучав.

— Это же важно, судите сами! Йога — это серьезное начинание. Она требует заметных усилий и немалого времени. И во многих случаях люди прибегают к йоге по вполне серьезным причинам — сильно испортили здоровье, или просто в жизни нужно что-то сильно менять.

Последний пассаж зацепил его внимание: до него дошло, что мы обсуждаем и то, сработает или нет йога для него самого.

— Мне ясна твоя мысль, — сказал он с большей вдумчивостью, — но я не понимаю, к чему ты клонишь. Для кого-то йога работает, а для кого-то — нет. Надо просто начать и поглядеть, к какой категории относишься сам. Просто так вот все и есть.

Я так ожесточенно покачала головой, что прядь волос плеснула по лицу. Он отвлекся на это на мгновение, но потом вернул взгляду прежнее выражение, словно было что-то, о чем он не желал даже думать.

— Просто так ничего не бывает. «Просто так» — это вранье.

То самое вранье, которое люди используют, чтобы прикрыть тот факт, что они не желают тратить время и усилия на то, чтобы разобраться, как все это на самом деле работает.

Так вот — йога работает. Работает для тех, кто считает, что она для них работает, даже если кажется, что обычно они не понимают, почему так обстоят дела: они просто не думают об этом. А потом, в какой-то момент — когда они состарятся, допустим, — йога вдруг прекращает работать, и они спотыкаются.

Комендант ответил мне добротным комендантским кивком. Он уже учуял, каков план действий.

— Итак, я собираюсь начать учить вас тому, как работает йога; потому что если вы разберетесь в этом, тогда она всегда будет для вас работать.

И тут еще…

— …замешаны жизни двух людей, во всяком случае, — вставил комендант задумчиво, и я прямо-таки готова была обнять его. Он и впрямь был на верном пути.

— Точно. Так что продолжим с позами, но теперь будем каждый раз уделять время обсуждению, как они работают, чтобы они работали наверняка. И все, что я расскажу вам о том, как действует йога, я буду брать из Малой Книги Мастера, потому что она вся как раз об этом.

Понимаете?

Комендант счастливо кивнул — задача была поставлена совершенно внятно.

— А теперь повернитесь ко мне спиной и снимите рубаху, — велела я.

Мой собственный учитель, Катрин, сама обладала даром мягкого, но вполне формального прикосновения, когда в этом была нужда — чтобы что-то поправить или показать мне, как двигалось нечто у меня внутри — и я постаралась воспроизвести такое же прикосновение в отношении коменданта.

— Отсюда, — сказала я, дотронувшись до макушки его головы, — вот до этого места, — и я мягко ткнула его в спину, на уровне талии. — Мастер говорит об этой части тела так:

Направь объединенные усилия

К солнцу

И ты поймешь

Землю

III. 27

— Объединенные усилия… чего с чем? — спросил он, не оборачиваясь.

— Позже, — напомнила я. А потом пробежала кончиком пальца вниз, вдоль спины, чуть правее середины и все так же между точками на макушке и на пояснице.

— Здесь проходит канал под названием «солнце», — сказала я.

— Канал? — переспросил комендант, — Вроде мышцы или нерва?

— Нет, ни то, ни другое, хотя можете представлять его себе в виде нерва, если так проще. Но на самом деле это намного деликатнее — настолько, словно сделано прямо из самого света; такое, которое нельзя, разрезав, посмотреть. Есть масса таких каналов по всему телу.

Они начинают развиваться еще прежде, чем все остальное, внутри утробы матери — целая сеть разветвляющихся незримых трубочек. И в действительности нервы, кровеносные сосуды, и даже кости и плоть нарастают вокруг этих каналов, как иней на ветвях и сучьях дерева, и все тело человека — это точное отображение этой сети светящихся каналов.

Так получилось, что вся эта сеть начинает развиваться прямо отсюда, — продолжила я, слегка нажимая большим пальцем на то самое больное место у него на спине, — Сеть начинает развиваться, когда вы еще находитесь в утробе матери, из этой точки на спине, как раз за пупком.

Вот почему Мастер говорит:

Направь то же усилие

В самый центр пупка,

И ты поймешь Устройство тела.

III.30 46

— Что он имеет в виду под центром пупка? — спросил комендант, все еще стоя ко мне спиной, но со всей очевидностью заинтересованный.

— Это место представляют в виде колеса — вроде тележного, со спицами, — ответила я, — На древнем праязыке, санскрите, это называется «чакра». По мере того, как развивается эта самая незримая сеть каналов, они ответвляются в разные стороны, подобно спицам от центра колеса, как раз в той самой точке на спине.

— Получается, что канал под названием «солнце», проходит вдоль спины снизу доверху, где ты провела пальцем? И он — один из самых главных?

— Верно, — ответила я, довольная, что он слушал так внимательно. Это здорово поможет нам починить его спину, — и поэтому Мастер поминает его первым.

— Но когда ты говоришь «канал» или «трубочка», — размышлял комендант вслух, — ты вроде как говоришь, что они полые изнутри — и, значит, что-то по ним протекает.

— Точно так, — поддержала я, — и чуть позже я расскажу вам даже больше. А пока давайте скажем только о том, что то, что движется по этим каналам, есть сама мысль: ваши собственные мысли двигаются по этой сети каналов, сотворенных из материи столь же неощутимой, как свет.

Если поразмыслить над этим, — продолжала я, — то можно разделить все то, над чем мы думаем, на две разновидности мыслей. Первая разновидность — это мысли о самых разных вещах, вроде стола, или больной спины, — и я снова ткнула его в спину, чуть посильнее, чтобы его ум не порхал, а следовал за мной. Он славно поморщился, и я возобновила рассказ.

— И есть собственно само думанье — сам ум. Нам слышно, как мы думаем, осознавая сами мысли. Таким образом, все, о чем мы можем думать, это либо предметы, вроде стены, либо сам ум.

Он кивнул, но я заметила, что он уже утомился, особенно после всех проделанных поз. Самое время подытожить все сказанное к тому, как же йога действительно подействует на его спину.

— Так вот, мысли, которые двигаются по каналу солнца, — и я снова пробежала пальцем сверху вниз вдоль правой стороны его Спины, — они сосредоточены на более конкретной, осязаемой стороне жизни. Вроде самой земли. И поэтому Мастер и говорит, что можно понять Землю, если разберешься с этим каналом.

— Вылечить спину? Как это? Не вижу связи.

— А вот так, — ответила я, — Но мы на этом остановимся — этого более чем достаточно для одного раза. Видите ли, мысли, которые двигаются по этому каналу вдоль спины, — неправильные мысли. Они видят все совсем не так, как есть.

И это-то как раз и вызывает возмущения внутри канала и забивает тот самый центр, о котором мы с вами только что говорили, — и я снова ткнула его в спину, чтобы он хорошенько все запомнил.

— И из-за этого у меня болит спина, — вздохнул он.

— И из-за этого у вас болит спина, — повторила я, — Именно поэтому у вас болит спина.

— Стоит исправить это, и все будет в порядке со спиной?

— Стоит исправить это, и все будет в порядке с вашей спиной, и с любой другой тоже.

Он повернулся и принялся застегивать рубашку. Глянул на свой рабочий стол:

— Не такая уж это и малая книга, — задумчиво произнес он.

— Господин пристав, — я обернулась в его сторону, когда тот открыл дверь в мою камеру. Он посмотрел на меня сверху вниз своими красными глазами, как кот, который загнал в угол мышь.

Про йогу:  Книга Методика преподавания йоги | Институт Йоги | Институт Йоги

— Мне нужна еда. Мне необходимо питаться. У меня нет здесь семьи, и у меня нет денег. Но я могу работать; умею работать помногу, только дайте попробовать, и мне все равно, насколько будет трудно — я могу заниматься любым… любым честным трудом.

Пристав широко и вальяжно осклабился; это была первая улыбка, которую я увидела на его лице, и меня это зрелище не на шутку напугало. Я почти ощущала, как в соседней камере Бузуку обратился в слух.

— Что ты умеешь, девчонка? Какие такие… навыки могут быть у девчонки? — последовала еще одна омерзительная улыбка.

Я подумала об уроке, который только что закончила с комендантом.

— Знаю йогу, — сказала я, — могу учить йоге, а еще могу учить праязыку — по книгам на санскрите.

Пристав грубо расхохотался.

— Я сказал навык, девушка! Что-то, за что кто-нибудь пожелает заплатить.

Я вспыхнула и потупилась. Самые большие ценности мира не имеют для него никакой ценности. И тут я вспомнила еще кое-что.

— Умею ткать. Я очень хорошая ткачиха — и скорая.

Пристав примолк, уставившись на меня и что-то подсчитывая в уме. А потом рявкнул:

— Бузуку!

— Да… господин! — раздался ироничный голос из-за соседней стены.

— Если тебе охота кинуть пару плошек заветренного риса этой дуре — валяй. Если она не сможет ткать, как она говорит, или оказывать какие-нибудь другие… ценные услуги, скажем так… то она все равно долго не протянет.

— Да… господин, — снова раздался тот же голос — насмешливый, но не настолько, чтобы вызвать к действию палку, и мы все это понимали.

Первая неделя апреля

Комендант перешагнул через порог участка с мрачным выражением на лице, прошел в свою комнату и захлопнул за собой дверь. Походило на то, что наступил один из тех дней, когда все как-то не клеится. Быть может, луна встала не так, а может, было что-то поглубже. Он немедленно вызвал меня к себе.

— Покалывания там и сям — не страшно! Пощелкивания тоже ничего! Все в порядке! Но теперь ты меня точно доконала! Спину ломит так, что я еле двигаюсь!

Я зашла ему за спину и понажимала на разные места, наблюдая при этом, как он кривится и подпрыгивает. Я могла почти почувствовать, как внутренние ветры сбились плотным клубком в основании его спины. Он и впрямь что-то повредил себе.

— Как вы это сделали? — спросила я.

— Как я это сделал? — он в негодовании уставился на меня, — Делая твою йогу, разумеется!

Но что-то в том, как он это произнес, говорило об обратном.

— Ах, вот как, понятно, это случилось, когда вы практиковали позы. В какой позе вы были, когда это произошло?

— В той самой, где усаживаешься на пол и скручиваешься, чтобы заглянуть за спину, — ответил комендант.

— Заднее скручивание, понятно. И на каком по счету вдохе вы были, когда это случилось? — объясняя эту позу, я предельно ясно сказала, что удерживать ее можно не более двух-трех вдохов.

— На восьмом, — заявил он гордо.

— На восьмом? Я просила вас прекращать на втором или третьем.

— Знаю, знаю… Но… видишь ли… Я не какой-нибудь там средний ученик. Я целеустремленный человек и в некоторых позах я удвоил или даже утроил количество вдохов, во время которых я пребываю в позе.

Думаю, это ускорит выздоровление моей спины вдвое, понимаешь?

Я улыбнулась в ответ, подумав с жалостью о его спине.

— Тут не все так просто, комендант…

— Как говорит Мастер, — передразнил он меня, закатывая глаза.

— Да, точно так. Мастер говорит:

Поддерживай свою практику

Продолжительное время.

1.14а

Тут нельзя торопиться. Вылечить вам спину — это не то же самое, что починить сломанный стул: прибил новенькую ножку — и сел. Скорее это похоже на выпрямление молоденького деревца, которое выросло кривовато. Скажите-ка лучше, сколько времени вы просидели, согнувшись над столом?

— Я получил звание коменданта этого участка больше десяти лет назад, — ответил он горделиво.

— Так я и думала. И спина ваша на протяжении тысяч и тысяч дней оставалась скрюченной, постепенно сдавливая самое себя — понимаете?

Он угрюмо кивнул, понимая, куда я клоню.

— И поэтому вам не удастся просто так взять да и разогнуть ее за пару недель. Придется делать все очень медленно и постепенно — или вы просто повредите ее еще хуже, как дерево, о котором не позаботились, не уговорили его выпрямиться — медленно, постепенно, терпеливо.

— Насколько медленно? — требовательно спросил он, почти с отчаянием в голосе.

— Ну, не за тысячу дней, которые потребовались, чтобы испортить вам спину, но и не за пару недель, — я указала на пыльные стопы бумаг позади коврика, на котором за работой сидел комендант, — Можно использовать пару стопок вон тех бумаг? Вы часто ими пользуетесь?

— Часто? — хихикнул он в ответ, — Никогда. Это копии моих отчетов столичному суперинтенданту. Вранье, за которое мне платят…, – он примолк и уставился в пол.

Я не стала ни о чем спрашивать. Просто пошла и взяла пачку бумаг с ближайшей кипы, дюйма в три толщиной, вернулась к коменданту и положила стопку у его ног.

— Нам нельзя сейчас взять и бросить заниматься, иначе спину сведет еще хуже, чем когда-либо раньше, и это будет целое дело вернуть ее в форму. Так что полегоньку продолжим, но в ближайшие пару недель будем делать совсем понемногу. Начнем с Позы Сильной Растяжки: наклонитесь вперед, но не касайтесь стоп пальцами рук. Дотягивайтесь до поверхности стопки бумаг. Так он и сделал.

— Держите позу пять вдохов и выдохов, — скомандовала я, и он послушался. А когда он выпрямился, я сняла один-единственный листок сверху и положила его на место, в общую кучу бумаг.

— По одному листу в день, — сказала я, — подходящая скорость для вашей спины.

— Но тут же несколько сотен листов! — воскликнул он, — потребуется несколько месяцев, чтобы дойти до пола!

— Не стоит думать таким образом, — сказала я, — лучше думать, как быстро это случится по сравнению со всеми теми годами, которые прошли во вред вашей спине.

Возникло продолжительное молчание; комендант дозревал до некой мысли, довольно медленно, но я его не торопила. Подумать только — Катрин столкнулась с совершенно такими же сложностями в первые дни моего ученичества.

— Что же получается… что… что нет пути быстрее этого? — проговорил он, — В смысле… я имею в виду, такого пути, который не сделает мне худо, разумеется.

Я посмотрела в окно, словно обдумывая его вопрос. Кое-кому из учеников совсем не полезно осознавать, что ты на мили и мили обогнал его.

— Есть путь быстрее, — сказала я наконец, — Однако… «быстрее», вероятно, не совсем то слово. Точнее было бы сказать, что есть некий путь, проверенный. И так получается, что он всегда быстрее, чем другой — который работает лишь время от времени, и то только при условии, если работает первый. Он явно запутался.

— Скажем так, если вы действительно настроены серьезно, то я покажу вам, как на самом деле работает йога. И если вам удастся понять, как же на самом деле она работает и после этого займетесь йогой, то тогда спина ваша выздоровеет наверняка и наискорейшим образом из возможных.

— Я серьезно настроен, — сказал он, держась за спину и — спасибо огромное! — бросая взгляд на дверь, туда, где жили те самые двое людей.

— Вот и договорились, — ответила я, — В следующий раз займемся каналами и внутренними ветрами, — и я показала ему, как обращаться с собой в течение наступающей недели, после чего была возвращена в камеру.

В канун каких-нибудь важных событий непременно случается нечто, что пытается помешать происходящему. Это закон йоги — и закон сил, которые управляют всей жизнью. В тот день, как обычно, явился мальчик с подносом для Бузуку, пристав был чем-то занят в одной из соседних комнат, и из-за стены появилась моя плошка.

— Подойди сюда, девчонка, — раздался голос пристава. Это были первые слова, которые я услышала от него за время заключения.

Я сжала в кулаке драгоценные рисовые зерна и приблизилась к решетке. Он уже вошел в камеру, и лицо его исказилось от напряжения, а пальцы поигрывали на рукояти дубинки.

— Покажи руку. Я вытянула руку.

— Раскрой ладонь.

Я раскрыла. Зернышки риса медленно проскользнули между пальцев.

А потом на мгновение все затуманилось, и я взглянула на свою руку и увидела длинный красный рубец, вдоль которого кожа разошлась, и начала сочиться кровь.

— Просто чтоб ты знала, каково это, — сказал пристав и выкатился за дверь, закрыв ее за собой на засов. И тут боль накрыла меня с головой, и я рухнула на колени, а затем из соседней камеры раздался шум потасовки, а потом мерное «ж-жих, ж-жих, ж-жих» той же самой дубинки, истошные нескончаемые крики Бузуку, прерывистое дыхание пристава, а потом — тишина.

Пристав ушел вскоре после того, как стемнело. Я прождала довольно долго после его ухода и затем тихонько прошептала:

— Бузуку… Бузуку… где вы? Как вы?

Я услышала, как с тихим стоном он поднялся и подобрался поближе к стене, которая нас разделяла.

He так худо, как могло быть, — проговорил он, — Тут нужна сноровка.

Забиваешься в угол, чтобы не дать на себя замахиваться как следует.

Прикрываешь голову и лицо и орешь, как сумасшедший, чтобы казалось, что тебя и впрямь уродуют не на шутку, и тогда через какое-то время тебя оставляют в покое, — он помолчал, — Но на сей раз нам действительно пора поговорить.

— Конечно-конечно. Простите меня! Я и не думала…

— Да ладно, — прервал он меня, — Тебе просто пора узнать, как тут все устроено. Пристав уже на следующий день знал, что я даю тебе поесть.

— А как тут вообще кормят?

— Не кормят, — усмехнулся он, — Тут старые порядки. — семья или друзья кормят заключенных, в противном случае ты просто помираешь от голода. С чего бы это кому-нибудь вроде пристава разводить дармовщину для тебя или меня?

— Тогда получается, что мальчишки, которые вас навещают, они — … они — семья?

— Семья? — он снова усмехнулся, — Ну, можно и так сказать, в некотором смысле. Они на меня работают.

— На вас?

— Да, на нас. На старину-пристава и на меня.

— Пристава и вас? Вы работаете вместе? Вы что же… в таком случае… вроде государственного чиновника, что ли?

Он расхохотался, но вдруг осекся.

— Нет, все наоборот. Вроде того, что… пристав, например, вор, и мы воруем вместе, ну, или воровали — пока не пришли к некоторому разногласию, как у всех воров случается. На предмет, как делить награбленное и как кормить всех этих мальчишек.

— А что с их семьями? Как же их родители?

— Ни семей, ни родителей. Все сироты. Родственники мертвы, или бежали, или отказались от них. Так вот я забочусь о них и учу их.

— Учите их… воровать?

— Это их кормит, — ответил он обиженно. А потом быстро добавил, — И нам еще нужно понять, как прокормить тебя. Потому что те, кому некому принести поесть, могут купить еду У пристава, раз в десять дороже, чем она стоит на самом деле.

— Но у меня нет денег.

— Давно понятно, — ответил он быстро, — Тогда второй способ — это дать тебе отработать. И, похоже, как раз это у пристава на уме, потому как он уже нынче решил нас застукать, а потом Убрался, чтобы я мог тебе все объяснить.

— Я бы не отказалась поработать — я много работала, пока росла.

— Что бы там ни придумал пристав, может статься, что тебе бы это и в голову не пришло. Осторожнее с ним. Постарайся сперва обсудить все это с комендантом.

— Но я теперь не увижу его до следующей недели, — и тут раздался шум от входной двери.

— Не забывай выглядеть голодной, — таинственно прошептал Бузуку и на пороге появился пристав.

Третья неделя февраля

Год Железной Змеи (1101 г. н. э.)

Это было одно из тех маленьких пыльных индийских селений, перед которыми даже указателя не встретишь — дорога просто становится шире, на ней прибавляется народу, и вот уже буйная зелень джунглей отступает, и появляются первые домишки, обложенные необожженным кирпичом.

Мы подошли к увесистой деревянной балке, перегораживавшей дорогу где-то на высоте пояса. На обочине рядом виднелась сторожевая будка, а в ней — скучающий стражник, свешивающийся из окошка на самом солнцепеке, вдыхая дорожную пыль. За последний год мы с Вечным повидали десятки подобных сторожевых постов: страже предписывалось ловить всех, кто таскал хворост или дичь из окрестных джунглей — собственность какого-нибудь очередного местного тирана, провозгласившего себя королем. Но по большей части стражники просто пользовались случаем стребовать взятку с проезжих торговцев.

Про йогу:  Использование элемента воды - практика в Сахаджа Йоге

Люди и скот подходили к заставе, подныривали под шест, и мы с Вечным поступили так же. Вечному, моему лохматому тибетскому псу, едва достававшему мне до колен, это далось совсем без труда.

Но стоило нам двинуться дальше, как стражник выбрался из своей будки. Он лениво наклонился, подобрал камень с земли и швырнул его в Вечного, но тот уже привык к подобному обращению к собакам в Индии и легко увернулся. Но я порядком устала, мне было жарко, и, подобрав Вечного на руки, я одарила охранника вызывающим взглядом.

— Эй, ты, — крикнул он.

Я шагала, как ни в чем не бывало — так меня учила моя бабушка.

Всегда можно сказать, что не расслышала.

— Эй, ты, там! Стой! — а вслед за этими словами раздался звук постукивания лати по земле. Лати — это гибкая жутковатого вида дубинка. Если упереть ее одним концом в землю, то она достанет до пояса. С такими ходят все стражники. Она не производит особо устрашающего впечатления, но это только на первый взгляд: в умелых руках это штука одним махом вспарывает кожу. И кое-кто из таких стражников только и ищет повода лишний раз воспользоваться ею. Так что я замедлила шаг.

— Подойди-ка сюда.

Я повернулась и взглянула пристальнее ему в лицо — темное от многих часов под палящим солнцем и от злобного нрава. И еще из-за чего-то, пока неясного. Я приближалась медленно, стараясь держаться спокойно.

— Марш в сторожку, — велел он, дубинкой указывая мне дорогу. В будке едва хватало места для одного человека, не говоря уже о двоих. Но лучше было не возражать: уж слишком напряженно его пальцы сжимали дубинку.

Он втиснулся в будку следом за мной и оказался совсем близко, даже слишком близко, и тут я поняла, что еще мне в нем так не понравилось.

От него тянуло тем самым сладковатым душком, который обычно исходит от всех, кто злоупотребляет местной тростниковой брагой. Он вперил в меня свои налитые кровью глаза, смерил взглядом мое простенькое оранжевое сари — почти год назад я выменяла это легкое хлопковое платье за свою шерстяную одежду, в которой пришла с гор.

— Ты не из этих мест, — молвил он, словно обвиняя.

— Да, сударь, я не местная.

— И откуда же ты в таком случае?

— Из Тибета, — ответила я. Он воззрился на меня непонимающе. — Где снеговые горы, — пояснила я, махнув рукой в направлении севера.

Он кивнул, но уже успел перевести глаза с моего лица вниз, грубо разглядывая меня, потом Вечного, а затем — мою красную шерстяную сумку.

— Что в сумке? — спросил он тем же тоном обвинителя. Сотню раз пришлось мне выслушать этот сакраментальный вопрос.

Вступление перед тем, как с меня потребуют взятку.

Но на этот раз я была не в том настроении:

— Ничего ценного, — ответила я, пытаясь отстраниться хоть на дюйм от него и его душка.

— Открывай, — приказал он, ткнув пальцем на узенький подоконник на высоте локтей.

Я одарила его коротким суровым взглядом и молча выложила все свои вещи на подоконник. Всё, что у меня было: шаль, подаренная Катрин, маленькая деревянная плошка и книга, которую я обернула, чтобы защитить от непогоды.

— Открой, — велел он, указывая на книгу. Я развернула тряпицу, и стражник склонился над древними страницами, будто намереваясь прочесть что-то. Книга лежала вверх тормашками.

— Старая книга, — провозгласил он, выпрямившись и уставившись мне прямо в глаза.

— Да, старая, — подтвердила я.

— Где ты ее взяла?

— Мне дал ее мой Учитель, — ответила я. Он снова вгляделся в мое лицо:

— Твой Учитель? — переспросил он недоверчиво.

— Мой Учитель, — повторила я.

— Убери все обратно, — сказал он, махнув рукой на книгу и прочие вещи. Я медленно собралась, стараясь не показывать, что у меня тряслись руки. Я смотрела мимо него, в дверной проем.

— Я могу идти?

Он забрал у меня из рук сумку.

— Ты пойдешь со мной, — и с этими словами он повернулся и зашагал по дороге в сторону города.

Я последовала за ним, прижимая Вечного к своему отчаянно колотящемуся сердцу. Примерно через полчаса стражник свернул с дороги в какой-то маленький пыльный дворик. В глубине стояло грязное ветхое сооружение все из того же унылого глиняного кирпича. Здание украшало крыльцо, крытое истерзанными пальмовыми листьями, покосившееся на один бок, густо заляпанное грязью.

Под самой крышей здание венчало изображение львиной морды и двух перекрещенных мечей под ней, нацарапанных прямо на глине. Герб местного князька, подумалось мне — все похожи один на другой. Уже хорошо то, что этот охранник не поволок меня к себе домой. Быть может, я смогу поговорить с кем-то рангом повыше, с кем-нибудь, кто хотя бы не был пьян.

Темнолицый страж отступил в сторону и указал на крыльцо своей палкой.

— Пошла, — прорычал он.

Я подобрала юбку, перешагивая через грязь на пороге, и открыла дверь внутрь.

— Сядь, — сказал он, указывая на узенькую скамеечку у стены, а сам направился к двери, которая была напротив скамейки, и я услышала, как он обращается к кому-то вполголоса.

Я оглядела эту утлую жандармерию, на деле — тюрьму, поскольку теперь я уже с точностью могла сказать, что так оно и было. Я находилась в довольно большом зале; задняя часть помещения была разгорожена все тем же глиняным кирпичом натри крохотные камеры.

Передняя часть каждой камеры была открыта для обозрения, зарешеченная бамбуковыми шестами от пола до потолка, с такой же дверью. Две камеры пустовали, а в крайней правой виднелась чья-то фигура, лежащая на полу лицом вниз.

У стены напротив меня находилась склад старых ржавых мечей и пик, закрытых на здоровенный деревянный засов. Настоящее оружие — нешуточная сила, которой этот город, вероятно, никогда не видывал. Еще две маленькие комнатки как раз за моей спиной — вот и вся тюрьма. Я вернулась взглядом к кучам грязи на полу.

Стражник вернулся.

— Пошли, — сказал он, указывая на сей раз на дверь за своей спиной. Я вошла с тяжелым чувством, прижимая Вечного к груди.

— Садись, — промолвил мой страж и ткнул в травяной коврик на полу, — комендант желает поговорить с тобой. Ну, погоди, — и он ушел, закрыв за собой дверь.

Я села и взглянула на коменданта. Он сидел в дальнем углу комнаты на коврике с подушками, перед ним стоял низенький столик, заваленный бумагами. Казалось, комендант с головой был погружен в свои записи, помечая что-то в бумагах бамбуковым пером. Но я уже была достаточно осведомлена об этом маленьком бюрократическом трюке.

Одним словом, я принялась разглядывать комнату и самого коменданта. Его окружал жуткий беспорядок в виде свитков бумаг, укрытых слоем бурой пыли. Единственным источником света в комнате служило крошечное оконце напротив двери, и теперь вечернее солнце заливало его и его бумажки.

На вид ему было лет тридцать пять, карьерист, слуга народа средних лет. Мне подумалось, что когда-то он, вероятно, был даже красив: густые черные волосы в легких завитках, но теперь припорошенные сединой — ранней сединой, как мне показалось. Когда он поглядывал с сторону, чтобы сверить что-то в каком-то списке, я заметила, что он слегка кривится — обратив внимание на его сутулые плечи, я предположила, что у него неладно со спиной из-за всех этих лет конторской работы и сидения, скрючившись над бумагами.

Лицо его было исполнено силы и даже некого благородства, но теперь оно было исчерчено линиями, рожденными болью, пролегшими между бровей и пересекающими уголки рта. Скулы припухли, а под глазами виднелись мешки — похоже, он плохо спал из-за болей в спине, и не только в ней.

В конце концов он отложил перо, закрыл чернильницу и поднял на меня глаза — твердый взгляд, полагающийся начальнику.

— Пристав утверждает, что я должен тратить время, задавая вопросы какой-то девице с книжкой, — вздохнул он.

Я взглянула ему в лицо. Оно не было недобрым, но было явственно помечено болью, и посему я решила вести себя смирно. Повисло молчание, и на миг я почувствовала, что он готов меня отпустить. Я бросила взгляд на дверь, и он словно помедлил, но когда я вновь посмотрела на него, он уже пристально изучал мое лицо, будто я могла бы быть кем-то, кого он знал. Потом он опустил глаза на мгновение, а потом решительно упер ладонь в свой столик.

— Подойди ближе. Покажи книгу.

Я приблизилась к нему, вынула книгу из сумки и положила перед ним.

Я было собралась открыть ее, но он опередил меня, и вот уже его сильные красивые руки легко и быстро развернули книгу. Он явно умел обращаться с книгами.

— Пристав был прав, — кивнул он, — Она очень старая, буквы нацарапаны на пальмовых листах.

Я кивнула, и сердце мое екнуло.

— Как к тебе попала эта книга? — спросил он, глядя испытующе мне в лицо.

— Ее дал мне мой Учитель.

— Учитель? Какой еще Учитель?

— Тот, сударь, — сказала я, помедлив, понимая, что сейчас с легкостью

могу попасть в переделку, — тот, который… учил меня по ней.

— Учил по ней?

— Да, сударь.

— Тебя, девчонку? Сколько тебе лет?

— Семнадцать, сударь.

— И ты… ты изучала такую вот книгу?

— Да, — ответила я, поднимая голову с оттенком гордости, как сделала бы моя бабушка.

— Где?

— Дома, в Тибете.

— И Учитель твой оттуда?

— Да, сударь… или…

— Что «или»?

— Был оттуда.

— Он мертв?

— Мой Учитель… — как мог он понять это? — Мой Учитель… ушел.

— Ушел? — он уставился на меня настороженно, ощущая мое замешательство.

— Да, сударь, — сказала я нерешительно, начиная не на шутку беспокоиться.

— Отчего же ты пришла в Индию?

— Я направляюсь к Ганге, в Варанаси, чтобы продолжить обучение.

— Обучение? Ты, девчонка? У кого ты собираешься учиться?

— С Учителем, — ответила я жалобно.

— С каким Учителем? Как его имя?

— Я не знаю…

— Не знаешь? Как же ты его найдешь?

Или ее? Я задумалась, но смогла лишь покачать головой. Он вновь изучал мое лицо.

— Сколько ты уже в пути?

Я уставилась в потолок, пересчитывая месяцы.

— Год, сударь. Почти точно год.

— И что же по этому поводу думает твой муж?

— У меня… у меня нет мужа, сударь.

— Допустим. А отец?

— Отец… отец знает, что я в Индии.

— Знает, но одобряет ли? — он скривился, и все что мне оставалось, это потупиться.

Комендант вздохнул и прошелся пальцем по названию книги. Я заметила, как шевельнулись его губы, проговаривая написанные на санскрите, родном мне языке, слова. Он мог их прочесть, насколько я могла судить, но с большим трудом — только буквы.

— Тут написано «Йога Сутра», — промолвил он, — Мать всех учений по йоге.

Я кивнула.

— И ты изучила эту книгу? Хорошо ее знаешь?

Я снова кивнула.

Он внезапно выпрямился, и я снова заметила, как он скривился от боли, настолько привычный к этому, что сам он едва ли заметил свою гримасу.

— А теперь представь, каково мне все это слышать, — сказал он, — Девица твоего возраста, заявляющая, что она изучила подобную книгу, бесценную книгу, при помощи какого-то исчезнувшего учителя. Блуждающая в одиночку в чужой стране, без мужа, без разрешения отца, направляющаяся к учителю, имени которого она не знает. И, если верить приставу, без гроша в кармане.

Я кивнула. Он вполне точно обрисовал всю мою жизнь.

— И ты готова поклясться, что книга — твоя? Что ты не украла ее?

— Она моя.

Он снова вздохнул, тяжело вздохнул, и вдруг резко развернул книгу ко мне. Он перелистал несколько страниц и ткнул пальцем в одну из них.

— Вот отсюда. Читай, что тут написано. Я склонилась над столиком.

— Это из второй главы, — начала я, — и в ней говорится:

Все, что не длится вечно,

Кажется нам таковым.

II, 5а

Комендант опустил взгляд и какое-то время изучал прочитанное.

Когда он снова посмотрел на меня, глаза его блестели, словно он готов был расплакаться. И в голосе его прозвучал гнев и даже некое беспокойство:

— Что это значит? — требовательно спросил он.

— Это о нашей жизни, — ответила я тихонько, — О наших друзьях, семье, работе, теле. Пока они с нами, когда мы видим их, прикасаемся к ним, нам кажется, что они вечно пребудут с нами. Но они рано или поздно покидают нас.

Лицо его напряглось.

— Здесь об этом не сказано.

— Именно это здесь и сказано, смею вас заверить, сударь.

— Ты лжешь. Ты просто что-то придумываешь, пытаясь улизнуть с этой вещью, с вещью, которую ты украла. Но в этой книге говорится не об этом. Это книга о йоге, величайшая книга о йоге, а йога — это… ну, йога — это любой знает, это упражнения, нечто, что можно сделать, особые упражнения, чтобы стать здоровее, освободиться от неприятностей, неприятностей в теле, — и он склонился надо мной, и это движение вновь заставило его невольно скривиться от боли.

Про йогу:  Хатха-йога в САО – выбрать ближайший зал, клуб или секцию для занятий хатха-йогой в Северном административном округе с удобным расписанием занятий на сайте ГлавСпорт

— Здесь сказано об этом, — повторила я.

Комендант вытаращился на меня и захлопнул книгу. Я потянулась, чтобы обернуть ее, он его рука тяжко легла поперек страниц.

— Я удержу ее, — произнес он без выражения.

— Но она нужна мне.

— Вполне возможно, но это не имеет значения. Ты тоже остаешься.

У меня аж рот открылся, и слезы бешенства и страха навернулись на глаза, как бы я с ними ни боролась.

Комендант с некоторым трудом поднялся и теперь взирал на меня с высоты своего роста.

— Поглядим, не донесет ли кто о пропаже книги. Это займет…

несколько дней. За это время у тебя будет возможность доказать, что книга эта действительно твоя.

— Но… как? — выкрикнула я.

— Проще простого, — улыбнулся он, но все еще с некоторым напряжением, — у меня есть сложности, знаешь ли. У меня больная спина, больная… с очень давних пор. Покажешь, как можно выправить мне спину, и если у тебя получится, тогда мне будет ясно, что ты знаешь йогу, и я смогу поверить, что книга принадлежит тебе. Поняла? — спросил он, явно завершая разговор.

— Но… — начала было я.

— Пристав, — позвал он, — заприте ее.

Четвертая неделя апреля

— Присаживайся, — сказал комендант в самом начале нашего следующего занятия, — У меня для тебя хорошие новости.

Сердце подпрыгнуло; разумеется, он решил, что книга — моя, и что я могу быть свободна. Но следом за этой пришла другая мысль: моя работа была еще не завершена ни с комендантом, ни с другими двумя несчастными душами. Но мне не пришлось принимать решения.

— Пристав говорит, что ты попросилась поработать, — начал он, и я… прошлась пальцами по заскорузлому шраму на руке.

— Да, правда, — ответила я, — следуя вашей рекомендации, сударь.

— Ну так вот, я счастлив уведомить тебя, что пристав договорился с одной женщиной, которая живет в небольшом квартале на западе отсюда, — комендант махнул рукой в сторону задней стены тюрьмы, — Будешь ткать для нее сколько она скажет. Она будет платить приставу, а пристав будет покрывать ее затраты на твою еду и проживание.

Легкий вздох радости сорвался с моих губ:

— Проживание? Я буду жить… жить у этой женщины?

— Да, — улыбнулся комендант, — и, должен отметить, пристав проявил настоящее великодушие. После обстоятельных размышлений я одобрил это решение, по двум причинам.

Я подняла брови.

— Во-первых, книга у меня, а также то, что ты называешь бесценными записями. Как бы то ни было, у меня есть ощущение, что они действительно имеют ценность, и ты не бросишь их за здорово живешь.

Я кивнула — это было более чем верно. Я поклялась Катрин, что доведу перевод и свои записи до окончательного вида и сделаю из них настоящую книгу для других людей. Выполнение этой задачи было одним из смыслов всей моей жизни, и, значит, стоило самой моей жизни.

— А во-вторых, тебе стоит уяснить еще кое-что, — продолжил он, — если ты попытаешься бежать, тебя поймают. Что бы ты там ни думала о нас троих, ты должна понимать, что сыскные короля — его личная служба, по всему королевству — неумолимы и сноровисты, особенно когда дело касается беглых заключенных.

Что-то ёкнуло у меня под ложечкой. В отношении пристава что-то было не так в том, что обо всем этом говорил комендант. Но я также осознавала, что была всего лишь арестанткой, а это означает отсутствие выбора — или отсутствие осознания наличия такового, в любом случае.

Поэтому я просто кивнула, и дело было сделано.

— Ты будешь являться в участок раз в день с утра и оставаться столько, сколько потребуется, чтобы выяснить, нуждаюсь ли я в твоих услугах в тот день или нет, — добавил он.

Я вновь кивнула, и он приготовился к занятиям. На сей раз я велела ему встать ко мне спиной и снять рубаху еще до того, как мы принялись за позы.

— Вам необходимо знать еще кое-что о том, как работают каналы, — сказала я, — особенно три основных: солнце, луна и осевой, вокруг которого все и обращается, — я прошлась вдоль трех каналов тремя пальцами одновременно, — тогда вы по-настоящему поймете, что позы делают с вашей спиной — большую часть того, как в действительности работает йога.

Комендант был весь внимание, стоя лицом к стене — думаю, ему нравилась эта часть занятия, когда нужно было только слушать без необходимости смотреть мне в лицо, спокойно представляя все эти каналы, пока я о них говорила.

— Итак, мы говорили о том, что мысли двигаются по этим трем каналам… — начала я.

— Дурные мысли о внешних вещах двигаются по правой стороне, дурные мысли о самих мыслях — по левой, благие мысли — вверх и вниз вдоль срединного канала, — процитировал он.

Он явно размышлял над этим дома, что намного упростит наше сегодняшнее занятие. Катрин настаивала, чтобы я трижды мысленно пересматривала каждое занятие перед следующим, и я считала этот подход одним из величайших приемов нашей древней духовной линии.

— Господин комендант! — Караульный вломился в дверь и замер при виде старшего по званию без рубахи.

— Караульный! Что вы себе позволяете?! Когда вы, наконец, научитесь стучать?

— Господин комендант! Беспорядки! Мы… вы должны немедленно вмешаться!

Комендант начал натягивать рубаху.

— Где? — сурово спросил он.

— Да прямо перед входом во двор, господин комендант! На дороге, господин комендант!

Комендант потянулся за своей дубинкой, которая стояла в углу, собирая пыль.

— Потребуется ли подмога? — отрывисто спросил он, — Сколько народу втянуто?

— Да вообще никакого народу, господин комендант.

— Никого? — Комендант замер, одной рукой схватившись за дубинку, а другой — за свою больную спину.

— Ну да, господин комендант, только корова, господин комендант!

— Корова?

— Корова, господин комендант! Доедает последние остатки изгороди во дворе, господин комендант!

Я вообразила двор перед участком — плоский уродливый клочок земли, без всякой зелени. Если там и была какая-то изгородь, то я не заметила ее, пока меня вели сюда.

Комендант умело крутанул в воздухе палкой, словно жезлом. Описав круг, кончик дубинки тюкнул караульного аккурат по макушке. Совсем не то же самое, что я получила от пристава — скажем так, не более чем рутинная экзекуция.

— Караульный!

— Да, господин комендант, — взвизгнул молодой человек, потирая набухающую шишку.

— Идите к корове сами.

— Сам? Есть, господин комендант, сам.

— Встаньте позади нее.

— Позади нее! Сам! Есть, господин комендант.

— Задерите ей хвост, повыше.

— Господин комендант!

— А потом дерните, хорошенько.

— Господин комендант! Есть… господин комендант!

— И поглядите, решит ли корова просто на вас нагадить или брыкнуть и переломать вам ноги.

— Нагадить? Переломать? Господин комендант?

Комендант взял караульного за плечи, вытолкнул его за порог и хлопнул дверью.

— Болван! — воскликнул он, развернулся и зашвырнул палку обратно в угол, ворча и держась за спину.

— Простите за вмешательство, — прошипел он.

— Никакого вмешательства, — ответила я. Я вдруг вспомнила, как Катрин невозмутимо обращала все, что бы ни происходило во время занятий, в часть урока.

— Комендант, вытяните руки вперед, ладонями вниз.

Он послушался. Руки у него тряслись, как осиновый лист.

— Замечательно! — просияла я, — Содержимое каналов прямо перед нами!

Он сжал кулаки и опустил руки по швам.

— О чем это ты? — воскликнул он, — Два караульных в день —

это больше, чем один человек в состоянии вынести!

Я рассмеялась.

— Не без того, — ответила я, — Но на самом деле, речь идет как раз о том, что двигается по каналам — о внутренних ветрах.

— Ветрах? — переспросил он.

— Их называют ветрами, потому что для большей части людей они незримы, подобно ветру. И потому, что они двигаются взад-вперед по каналам, вместе с мыслями. И как раз внутри каналов и находится место встречи тела и мыслей: плоти, крови и кости и ума, невидимого, неосязаемого, сияющего знанием, за пределами физической материи.

Здесь, в каналах, соединяются эти две части. Ветры, крайне тонкая форма физического, подобны лошадям. И верхом на ветрах, словно наездники, движется ум, мысли. Они всегда движутся вместе, связанные друг с другом, и как раз об этом Мастер говорит в следующих строках:

Ум улетает,

И вместе с этим появляется

В теле боль;

Несчастливые мысли;

Дрожь в руках

И других членах;

Дыхание сбивается с ритма,

Приходит и уходит.

I.31

Точно так же, как пытаться сосредоточиться на уроке йоги, и вдруг какой-то… — тут я чуть было не повторила комендантское «болван», но спохватилась, — человек врывается, и ум уже улепетнул куда-то, спугнутый. И благодаря связи между лошадью и всадником — между мыслями и ветрами внутри каналов — ветры тоже оказываются побеспокоены, и это влечет за собой ответ по всему физическому телу, поскольку каналы и ветры добираются до каждого его уголка.

И вот уже руки трясутся, отражая состояние ветров внутри. Дыхание меняется, сбиваясь с ритма, потому как дыхание — это то, что плотнее всего связано с внутренними ветрами.

Беспокойство мыслей накапливается в течение минут, часов, дней или даже месяцев, если не получается пресечь его, и тогда внутри укореняется состояние несчастья. И это несчастливое состояние ума движется… — я замолчала, желая посмотреть, не закончит ли комендант мою мысль.

— … движется по двум каналам вдоль спины, по обеим сторонам от срединного канала, — докончил он, гордясь своим ответом, словно школьник — вполне заслуженно, впрочем, — Потому что несчастье — это дурная мысль, — добавил он.

— Точно так, — ответила я, — А теперь я должна показать вам еще кое-что, и тогда у вас уже будет полная картина.

Я развернула его спиной к себе и еще раз попросила его снять рубаху.

Указательными пальцами обеих рук провела вдоль боковых каналов — солнца и луны, вниз по спине. В нескольких местах — на загривке, за сердцем и снова в той точке на пояснице, где ему было больно, — я перекрестила линии.

— Эти два хулигана — боковых канала — располагаются вдоль спины, подобно венам. Они пересекаются в нескольких точках, сплетаясь вокруг нашего паиньки — срединного канала — и по том продолжают свой путь. В точках пересечения они могут перекрыть срединный канал.

— Перекрыть срединный канал? — переспросил комендант.

— Да, перекрыть, особенно если они плотные и сильные — когда… — я замолчала.

— Когда они до отказа наполнены дурными мыслями? — сделал попытку ответить комендант.

— Именно, — я улыбнулась ему в спину, отчего та еще чуть больше расправилась, — Потому что мысли и ветры, на которых они мчатся вдоль трех каналов, — они подобны воздуху, который дети закачивают в свои кожаные игрушечные мячи. Стоит вытеснить воздух из одной части — скажем, хорошей части, — и он перемещается в другую, дурную, и делает ее толще. Более того, в нашем случае благое оплетено дурным, что еще больше усложняет вытеснение воздуха из дурного в благое.

— Тогда смысл того, что ты говоришь, сводится к следующему: когда я, допустим, сержусь на караульного, то мысли несутся с такой силой по моим боковым каналам, что в определенных местах перемыкают срединный, что еще больше усложняет мне возвращение в нерассерженное состояние.

— Именно так, — подтвердила я, — И еще одно, напоследок перед тем, как мы займемся позами. Помните, в каких местах пересекаются на спине боковые каналы?

— Шея, между лопатками, поясница — последняя как раз там, где у меня болит.

Затаив дыхание, я ждала, чтобы он сам дошел до ответа.

— Места… — проговорил он с растущим волнением, — в точности те места, которые у всех болят — и в которых люди, старея, теряют подвижность, благодаря всяким артритам и тому подобному.

— Точно, — ответила я, — стоит только поддерживать себя в дурных мыслях, посильнее и почаще залавливать срединный канал, и начнется то, что Мастер называет «болями в теле», в точности там, в тех самых местах…

— А позы, в таком случае, — заспешил он, — Позы — каждая из них, должно быть, делает что-то, чтобы расслабить пережатые места, чтобы вновь заставить ветры двигаться по срединному каналу. Что, в свою очередь, должно добавить благих мыслей, — добавил он задумчиво, — хороших, тех самых, которые двигаются по срединному каналу.

Я развернула его лицом к себе и одарила широчайшей улыбкой.

— Похоже, именно поэтому вы и комендант, — сказала я, и мы хорошенько прошлись по нашему традиционному набору поз, чтобы он не слишком зазнавался.

Оцените статью
Йога-Оздоровление
Добавить комментарий